Насте не сиделось дома. Зимний вечер призывал и манил. Пушистыми снежинками ветер заглядывал в окна, и Настя почувствовала, как воспоминания коснулись очень родного и желаемого. Решила прогуляться. Мерно покачивалось снежное пространство, свет фонарей уютом спускался на побелевшие дороги, пытался быть нужным людям.
Настя радовалась, что улицы пустынны, и ей никто не может помешать наслаждаться всем, что обратило её любимый городок в зимнее счастье, которое было мимолётным, но приятным возвращением в детство.
Незаметно Настя подошла к покинутому дому. В нём давно уже никто не жил. Всей своей старостью и непригодностью дом смотрел на одинокую женскую фигуру сквозными окнами, и, если приглядеться, в них можно было увидеть тусклую жизнь неполной луны. Девушка уже давно безмолвно общалась с одиночеством забытого дома, грустила и удивлялась непонятному единению с прошлым, что оставалось во вздохах и звуках.
Клён наклонился к берёзе в надежде согреться – пришла старость не только к покосившемуся дому…
Шорох. Собака, примостившись к полуразвалившейся стене, что-то грызла. Настя осторожно подошла:
- Ты откуда? Тебе не холодно?
Присела на корточки. Собака продолжительно посмотрела на незнакомку, но покидать приглянувшегося пристанища не стала, а даже позволила этой странной девушке погладить себя. Настя прильнула спиной к оледеневшей стене, собака же всё ещё пыталась хоть немного насытиться сухим куском хлеба. На морозе хлеб имел особенный запах…запах воспоминаний.
…Маленькая Настя посмотрела на часы, мама должна прийти через час, а то и через два. В квартире без умолку разговаривала печь, но девочка скучала. Минуты шли долго, в окно тихонько скреблась метелица.
Надев пальто, Настенька уже с облегчением вдыхала свежий воздух. Негромко позвала:
- Топ, Топа, иди сюда. Ты где?
Соседский пёс не заставил себя долго ждать. Увидев ту, к которой был привязан собачьей любовью, радостно взвизгивал, лизал руки и мокрым носом искал на пальто карманы. У Насти всегда в карманах были хрустящие румяные сухарики. Топ радостно подпрыгивал, стараясь лизнуть свою истинную хозяйку в нос. Они долго бегали по улице, кувыркались в снегу, а потом, укутавшись в сугробы, прижимаясь друг к другу и рассматривая звёздное небо, звучно хрустели сухарями. И эти сухие кусочки хлеба, от которых исходил родной аромат мечты, казались самой вкусной и сладкой едой. Когда вдали был слышен скрип снега, девочка пристально всматривалась в показавшуюся фигуру, говоря Топу:
- Да нет, это не мама.
Настя огорчалась, что мама всё не шла, а пёс радовался, что он всё ещё не один в этой холодной темноте.
А когда родной силуэт появится в свете единственного фонаря, сразу захочется вернуться вместе с мамой в маленькую квартирку, где затем отогреться и выпить горячего чаю. Мама подойдёт к калитке, Настя окликнет: «Мама, я здесь». Топ приветственно залает. Устало вздохнёт мама и заботливо пригладит выбившиеся из-под шапочки волосы дочери:
- Пойдём, доченька, я устала. Настя возьмёт сетку из маминых рук, подмигнёт Топу, и дверь с визгом закроется, отделив морозную ночь от человеческого тепла и уюта. Топ тоскливо посмотрит на ожившие окна и убежит в холодную конуру, где всю ночь будет видеть сны, как он и его хозяйка разглядывают звёзды и едят сухари. И так будет не раз…
…Настя смахнула слезу со щеки, собака давно дремала, скуля и ворча во сне. Где-то совсем рядом снежинки, ломаясь, издавали пронзительный скрип. Затаив дыхание, Настя с нетерпением, как в детстве, стала всматриваться в хрусталь пространства, ожидая, что вдруг произойдёт чудо, которое вернёт её молодую, красивую и весёлую маму, преданного Топа и трепетно знакомый аромат зимнего хлеба.

Во́роны, чёрные во́роны кружат над заснеженной землёй. Зимнее солнце устало вчера, а сегодня его нет – серая печаль неба в вышине да крики одиноких воронов.
Снег рвёт свои белые одежды под большими каплями декабрьского дождя и от горя не замечает своей мрачной наготы. Птицы же брезгливо топчут его, пытаясь понять происходящее с зимой.
Рябина уронила несколько ягод в мокрые поблёкшие листья осени, пурпур ягод сжёг последние надежды талого снега.
И снова во́роны кружат над продрогшей землёй.
Вечер… Фонари тусклыми огнями утешают утопающую в бывшем снегу природу, хор людской вырвался из раскрытых окон, нарушая тишину приболевшей зимы.
Ветер не у дел – грустный и неприкаянный …
Ночь повисла бессмысленным полотном вокруг мокрого города и, ничего не успев узнать о случившимся, сменилась утром.
Где же вы, во́роны? Отчего не летите над плачущей землёй?
Где же хор людской, зачем уходит зима?
Тишина и утро. У реки заспанный вид, ей чуждо сочувствие, ведь солнце не проснулось, а зима лишилась своей красоты. Там, далеко-далеко, где нет ничего, кто-то познал гнев, обронил слёзы, вошёл в отчаяние и теперь кричит-причитает о минувшем целомудрии.
Покаяние разгласило важные слова, и церкви молитвами обратились к Всевышнему…
Робкие снежинки, притягиваясь друг к другу, легли новой жизнью на слёзы земные, боль ушла, повторился хор, и вернулись во́роны, чёрные во́роны.

Жадность саваном окутывает сердца людские, забирает чувства истинные – живые порабощает, мёртвые воскрешает.
Однажды Он полюбил, себя подарил, щедрым душою был.
Время прошло, добро ушло-убежало по утру и растаяло в дыму.
Любили, дарили, отдавали, потом же скупость ожила, цену назвала.
И нет уже той искренности, щедрости и нежности.
Глаза расчёт затмил – сидит Он считает, Её забывает.
Нет больше места песням душевным, стихам откровенным.
Любовь изгнали, дверь захлопнули, корыстью заменили.
Он же мается – со счёту сбивается.
Были времена все в облаках, любовь в устах, где радуются, обнимаются, от мира закрываются.
Дни и ночи глаза в глаза, их чувства лаской наполнялись, в пространстве страсти растворялись.
Но вот и предел – любовь теряется, привычкой заменяется, и жадность на свет появляется.
Всё начинает иметь свою цену, обращаясь в измену.
В мире двоих теперь для иных место находится – Она не с Ним, и Он не с Ней, вокруг мир людей проявляется – словом, делом влекут, заманить стараются.
И не нужна теперь любовь – чужая, исхудалая.
Ссоры, упрёки, укоры призраками рождаются, скупость силой набирается.
Нет ни ласк, ни слов больше искренних, лишь дождём моросящим души вымыты.
Любовь задыхается, а жизнь, как ни странно, и без неё продолжается – счёт денег оглушает, предательство жадность воспевает…

Я слепила из снега ёжика. Как ни старалась, а ёжик всё равно получился печальным. В глазах его думы мои, в холодных иголках переживания. Запах снежного ёжика – детство моё. Мне не хочется с ним расставаться, как и с тем, что связано с детством.
Крепко держу его в руках, боясь, что кто-нибудь у меня его отнимет. Прижала к себе – холод в груди, холод в сердце – как похожи они. Я смотрю в глаза своему снежному ёжику и повторяю: «Никому тебя не отдам!»

Снежинки мерно покачивались в вечернем пространстве. Он и Она… Прощались – Он уезжал. Смотрел в Её глаза, говорил стихами несказанное, пытался шутить. Она тоненькими пальчиками теребила Его шарф, не смотрела Ему в глаза и молчала. Он снова уезжал, забирая Её любовь. Снова…
Снежный вечер, нежные прикосновения, грусть и расставание – всё это принадлежало двоим. Ещё мгновение, и дорога унесёт всё нежное и трепетное, что родилось при встрече и соединилось искренними признаниями с настоящим.
Холод – Она почувствовала, что вновь замерзает, как во все безликие и продрогшие дни, прожитые без Него. Желания, объятия, поцелуи, соприкосновения рук при тусклом свете фонаря щемящим воспоминанием будут теперь волновать Её, как только одиночество заберётся в карман.
Дверь автобуса со скрипом закрылась, и это звук разъединил их. Она смотрела, как чёрная дорога поглощала автобус, унося мечты и надежды, забирая дорогое и недосказанное. Пустота – лишь разлука снежными ликами металась вдоль дороги.
Она ещё долго стояла, бессмысленно смотрела вдаль, ощущая Его тепло…
Прошли годы… Они больше не встретились – расстались навсегда…
Но каждый раз, когда Он всё же приходит в Её сны, бессонница оживляет нежные воспоминания, оставляя родной запах на губах…